Magic
Дневник фаната Соске Учихи ^о^
Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
LTalk
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

MagicПерейти на страницу: « предыдущуюПредыдущая | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | следующуюСледующая »


вторник, 28 ноября 2017 г.
Lumona 14:18:44
Запись только для меня.
понедельник, 27 ноября 2017 г.
Lumona 06:12:35
Запись только для друзей.
суббота, 25 ноября 2017 г.
Lumona 20:34:51
Запись только для друзей.
Lumona 06:32:50
Запись только для меня.
Lumona 06:20:42
Запись только для меня.
Lumona 06:09:29
Запись только для меня.
пятница, 24 ноября 2017 г.
Lumona 00:36:42
Запись только для меня.
Lumona 00:14:08
Запись только для друзей.
четверг, 23 ноября 2017 г.
Прекрасный слог, я надеюсь, обьективных мыслей. Lumona 22:15:57
Не всегда политический дискурс применяется в корыстных целях. Например одни герои Кисимото действительно относились к первой категории, другие же использовали красноречие в воспитательных целях. Есть третий тип, например, Гаара укрепил дух армии обьединенных стран мира Кисимото.

В реальности главы стран толкают спичи на публике, чтобы создать видимость того, что они это делают с целью сплотить людей - их истинных намерений мы не знаем. Но данная, именно эта теория о политическом дискурсе мне в некоторой степени напоминает политический дискурс как таковой, ибо все цитируемые ниже фразы (а я всей книги не читала, бесплатно мне были доступны только эти урывки) звучат как чье-либо убеждение без логических обьяснений. И в конце остается неприятный осадок, мол, что любой политический дискурс несет в себе некое навязывание и тонкую незаметную манипуляцию, и это плохо. Может, после просмотра "Наруто" я идеализирую назначение политического дискурса, потому что данный текст у меня вызывает ассоциации только с антагонистами из "Ураганных хроник...".

Циататы:
В.З. Демьянков
Интерпретация политического дискурса в СМИ

Электронная версия текста статьи:
Демьянков В.З. Интерпретация политического дискурса в СМИ // Язык СМИ как объект междисциплинарного исследования: Учебное пособие / Отв. ред. М.Н. Володина. М.: Изд-во Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова, 2003. С.116-133.
This page copyright © 2004 V.Dem'jankov.
http://www.infolex.­ru

Более позднюю редакцию этой статьи см.:
Интерпретация политического дискурса в СМИ // Язык средств массовой информации: Учебное пособие для вузов / Под ред. М. Н. Володиной. М.: Академический проект, 2008. С.374–393.
1. Дискурс116
2. Политический дискурс117
3. Интерпретация дискурса119
4. «Имплицированная»" адресация123
5. Параметры политического дискурса в интерпретации125
5. 1. Оценочность и агрессивность политического дискурса125
5.2. Эффективность политического дискурса127
5.3. Отстаивание точки зрения в политическом дискурсе130


-116-
Своей знаменитой книге, посвященной литературной критике, Эрик Хирш предпослал следующий эпиграф из сочинения не менее знаменитого американского критика Нортропа Фрая: «О Бёме говорят, что его книги подобны пикнику, на который автор приносит слова, а читатель – значения. Хотя это замечание – упрек Бёме, однако оно абсолютно справедливо по отношению к любому литературному произведению» [E.Hirsch 1967: 1].
Продолжая этот образ, можно утверждать, что дискурс СМИ, в частности, и политический – нечто вроде закусочной МакДональдса: такой дискурс должен легко перевариваться и быстро производить свой эффект («усваиваться», как и любая fast food), позволяя по возможности незаметно манипулировать сознанием аудитории. Взгляд на строение дискурса глазами «потребителя» – интерпретатора – можно назвать интерпретативным подходом. О нем и пойдет речь в данном разделе.
1. Дискурс
Дискурсом называют текст в его становлении перед мысленным взором интерпретатора. Дискурс состоит из предложений или их фрагментов, а содержание дискурса часто, хотя и не всегда, концентрируется вокруг некоторого «опорного» концепта, называемого «топиком дискурса», или «дискурсным топиком». Логическое содержание отдельных предложений – компонентов дискурса – называется пропозициями. Эти пропозиции связывают логические отношения: конъюнкции «и», дизъюнкции «или», импликации «если – то» и т.п. Понимая дискурс, интерпретатор компонует элементарные пропозиции в общее значение, помещая новую информацию, содержащуюся в очередном интерпретируемом предложении, в рамки уже полученной промежуточной, или предварительной интерпретации, то есть:

-117-
– устанавливает различные связи внутри текста – анафорические, семантические (типа синонимических и антонимических), референциальные (отнесение имен и описаний к объектам реального или ментального мира) отношения, функциональную перспективу (тему высказывания и то, что о ней говорится) и т.п.;
– «погружает» новую информацию в тему дискурса.
В результате устраняется (если это необходимо) референтная неоднозначность, определяется коммуникативная цель каждого предложения и шаг за шагом выясняется драматургия всего дискурса.
По ходу такой интерпретации воссоздается – «реконструируется» – мысленный мир, в котором, по презумпции интерпретатора, автор конструировал дискурс и в котором описываются реальное и желаемое (пусть и не всегда достижимое), нереальное и т.п. положение дел. В этом мире мы находим характеристики действующих лиц, объектов, времени, обстоятельств событий (в частности, поступков действующих лиц) и т.п. Этот мысленный мир включает также домысливаемые интерпретатором (с его неповторимым жизненным опытом) детали и оценки.
Этим-то обстоятельством и пользуется автор дискурса, навязывая свое мнение адресату. Ведь пытаясь понять дискурс, интерпретатор хотя бы на миг переселяется в чужой мысленный мир. Опытный автор, особенно политик, предваряет такое речевое внушение подготовительной обработкой чужого сознания, с тем чтобы новое отношение к предмету гармонизировало с устоявшимися представлениями – осознанными или неосознанными. Расплывчатая семантика языка способствует гибкому внедрению в чужое сознание: новый взгляд модифицируется (это своеобразная мимикрия) под влиянием системы устоявшихся мнений интерпретатора, а заодно и меняет эту систему.

2. Политический дискурс
Уже сама речь, как показал Э.Косериу [Coseriu 1987: 24], «политически нагружена», поскольку является знаком солидарности с другими членами общества, употребляющими тот же язык. Иногда даже говорят, что язык – как посредующее звено между мыслью и действием – всегда был «важнейшим фактором для установления политического подавления, экономической и социальной дискриминации» [L.Miles 1995: IX]. Политический язык[1] отличается от обычного тем, что в нем
– «политическая лексика» терминологична, а обычные, не чисто «политические» языковые знаки употребляются не всегда так же, как в обычном языке,

-118-
– специфичная структура дискурса,
– результат иногда очень своеобразных речевых приемов,
– специфична и реализация дискурса – звуковое или письменное его оформление[2].
Политический дискурс может рассматриваться как минимум с четырех точек зрения:
– политологической – в рамках политологической интерпретации, на основании которой делаются выводы политологического характера;
– чисто филологической – как любой другой текст; однако, «боковым зрением» исследователь смотрит на фон – политические и идеологические концепции, господствующие в мире интерпретатора,
– социопсихолингвисти­ческой – при измерении эффективности для достижении скрытых или явных, – но несомненно политических – целей говорящего,
– индивидуально-герме­невтической
– при выявлении личностных смыслов автора и/или интерпретатора дискурса в определенных обстоятельствах.
Ясно поэтому, что исследование политического дискурса лежит на пересечении разных дисциплин и связано с анализом формы, задач и содержания дискурса, употребляемого в определенных («политических») ситуациях, ср. [Bell 1995: 46].
Одна из этих дисциплин – политологическая филология – исследует, например, соотношение свойств дискурса с такими концептами, как «власть», «воздействие» и «авторитет». В отличие от «чистых» политологов, филологи рассматривают эти факторы только в связи с языковыми особенностями поведения говорящих и интерпретации их речи. Политическая филология обладает двумя ветвями:
- Политологическое литературоведение рассматривает макроструктуры политического дискурса: смену и мотивацию сюжетов, мотивов, жанров и т.п., – то есть, рассматривает дискурс с помощью литературоведческог­о инструментария.
- Политологическая лингвистика занимается микроуровнем, ее предметом являются: а) синтактика, семантика и прагматика политических дискурсов, б) инсценировка и модели интерпретации этих дискурсов. В частности, именования политологически значимых концептов в политическом употреблении в сопоставлении с обыденным языком (ср. [Januschek ed. 1985]).
Для обеих этих ветвей филологического исследования главным инструментом является интерпретация текста.

Подробнее…-119-
3. Интерпретация дискурса
В современной обыденной речи слово интерпретация употребляется очень часто. За этим словом сохранился уничижительный оттенок, когда говорят: Это – не непреложная истина, это – всего лишь интерпретация. Ну что же, в таком случае, филологи занимаются “всего лишь” языком. Однако в этом “всего лишь” – и наша жизнь.
При подходе к интерпретации не только как к инструменту, но и как к объекту филологии, у литературоведения, философии языка и лингвистики появляются общий язык, общие интересы и общий материал исследования.
Вспомним: практическая потребность истолкования трудных текстов была первопричиной возникновения филологии. В романтической герменевтике [Ast 1808, c.1] филология расширительно определялась как исследование классического мира в целостности его искусства, науки, общественной и частной жизни. В центре внимания находился дух древности, отражаемый трудами древних писателей и частной жизнью «классических народов». Внешнее проявление жизни считалось содержанием, а представление и язык – формой «классической жизни», то есть, жизни Древних Греции и Рима.
В этом представлении можно выделить две стороны:
- филолог дает субъективное истолкование тексту;
- мир толкуемого текста отдален от интерпретатора во времени и в принципе недоступен.
В прошлом остался романтический интерес к недоступному миру, он оказался чужд теоретикам 20 в.: “Нужно со всею настойчивостью подчеркнуть, что эта филологическая установка в значительной степени определила все лингвистическое мышление европейского мира. Над трупами письменных языков сложилось и созрело это мышление; в процессе оживления этих трупов были выработаны почти все основные категории, основные подходы и навыки этого мышления” [Волошинов 1929, с.85].
Так выкристаллизовался до сих пор актуальный взгляд на филологию:
“Само слово филология имеет, по моему мнению, два значения. Во-первых, оно означает известный метод изучения текстов. Это метод универсальный, и он сохраняет свою силу независимо от того, какую конкретную цель преследует изучение текста – лингвистическую, историческую, литературоведческую и т.д.; во-вторых, слово филология означает известную совокупность или, как говорили когда-то, энциклопедию наук, посвященных изучению истории культуры в ее словесном, преимущественно, выражении. В первом отношении филология есть первооснова лингвистики так же, как и прочих наук, имеющих дело с текстами, потому что филологический метод истолкования текста, то есть добывания из текста нужных сведений, как уже сказано, есть метод универсальный. Во втором отношении, наоборот, лингви-

-120-
стика, и именно изучение отдельного языка в его истории, есть первооснова филологической энциклопедии, ее первая глава, без которой не могут быть написаны остальные” [Винокур 1941, с.225-226].
Языкознание, сосредоточенное только на проблемах описания языка, отпочковалось от филологии и на время вынесло субъективность и внеязыковые факторы за скобки истолкования[3]. Но к началу 20 в. границы между литературоведением и лингвистикой вновь стали размываться. Историки языка, стремящиеся к объективному объяснению фактов, под влиянием Фосслера, Кроче и др., постепенно перестают воспринимать “субъективность” интерпретации как помеху познанию, ведь “то, как художник говорит, определяется тем, как он видит. Из литературного стиля способ выражения переходит в общепринятый язык” [Spitzer 1928, c.64].
Филологический «интерпретационизм» (синонимы: интерпретирующий подход, интерпретивизм), разработанный к концу 20 в., основан на следующем положении: Значения вычисляются интерпретатором, а не содержатся в языковой форме.
Соответственно, под интерпретацией понимается когнитивный процесс и одновременно результат в установлении смысла речевых и/или неречевых действий. Как и при анализе когнитивной деятельности, можно говорить о субъекте, объектах, процедуре, целях, результатах, материале и инструментах интерпретации. Причем:
1. Интерпретация является триединством: одновременно процессом (обладающим объектами и результатами), результатом и установкой (презумпцией интерпретируемости объекта). Результат бывает воспринимаемым внешне – в виде воспроизведения, пересказа, перевода, реминисценции и т.п. – или исключительно внутренним – как понимание.
2. Интерпретация – целенаправленная когнитивная деятельность, обладающая обратной связью с промежуточными (локальными) и глобальными целями интерпретатора, который далеко не всегда уверен в целенаправленности действий у автора воспринимаемой речи. Интерпретация состоит в установлении и/или поддержании гармонии в мире интерпретатора, что может выражаться в осознании свойств контекста речи и в помещении результатов такого осознания в пространство внутреннего мира интерпретатора.
3. Объект интерпретируется только в рамках системы, когда заранее определен набор допустимых видов и форм представления результата. По выражению, в частности, восстанавливаются генезис, социальный и личностный мотивы автора.


-121-
Подробнее…4. Значения не образуют отдельного царства, а появляются только в результате удачной интерпретации. Интерпретация – попытка создать значение в соответствии с некоторыми целями, для чего используются стратегии. Тогда только языковое выражение и обретает речевое значение, которое, актуализируясь в виде смысла, дополняет, сужает или даже в корне меняет уже сложившийся внутренний мир интерпретатора. Речевое значение гармонизирует высказывание с предшествующим контекстом. Смысл выражения – актуализированное речевое значение в рамках сиюминутной ситуации интерпретирования. Сторонний наблюдатель может непосредственно увидеть результаты (например, ответные действия и текст пересказа), а может только о них догадываться, полагая, что интерпретатор произвел умозаключения и достроил свой внутренний мир. Удачная интерпретация заслуживает одобрения, только когда воспринята внешне: аплодисменты и цветы получает тот интерпретатор, который не просто понял, а передал для других свое понимание произведения – музыкального, литературного и т.п. Итак, различаются:
– языковое значение элементарных, неразложимых единиц ментального лексикона, и
– речевые значения, “вычисляемые” в результате интерпретации.

5. К опорным пунктам относятся в тексте слова, конструкции, мысли и т.п., на которые опираются при использовании инструментов интерпретации. Инструменты же бывают трех видов:
– свойства речи (предложений или текста в их составных частях и отношениях),
– знания о свойствах речи на данном языке или на человеческом языке вообще. Различаются: локальные знания контекста и ситуации, импликации текста (логический вывод, полнота которого характеризует тип интерпретации, выбираемой при достижении конкретной цели, и регулируется избираемой стратегией решения задачи) и глобальные знания конвенций, правил общения (определяют регулярность, единообразие интерпретации близких выражений одним и тем же человеком) и фактов, выходящих за пределы языка и общения;
– стратегии, организующие реальный ход интерпретирования и соединяющие между собой цели и средства интерпретации; эти инструменты используют другие инструменты – средства речи, знания, а также другие стратегии, взятые в подчинении к данным[4].

-122-
Как и обычные инструменты (например, нож, который адаптируется к объекту – скажем, становится острее или тупее), инструменты интерпретации могут сами меняться по ходу своего применения.
6. Каждый шаг в процедуре интерпретации связан с предвосхищением (выдвижением и верификацией гипотез о смысле всего выражения или текста в целом) и характеризуется:
– объектами ожидания (тем, по поводу чего предвосхищения появляются),
– основаниями ожидания (более или менее вескими).
К объектам ожидания относятся:
– текст, ожидаемый после конкретного высказывания, слова и т.п.;
– внутренние миры автора: один (если интерпретатор полагает, что автор искренен) или несколько (в зависимости от количества эшелонов намерений, которые интерпретатор подозревает у автора);
– внутренний мир интерпретатора, в том виде, в каком, как полагает интерпретатор, он представляется автору речи, – т.е. дважды преломленное представление интерпретатора о собственном внутреннем мире.
7. Личностные аспекты интерпретации характеризуют интерпретатора, выделяют его из числа остальных носителей языка. В конкретном акте интерпретации различаются:
– межличностность: истолкования навязываются автором речи, а также связями между различными интерпретаторами, поэтому индивиды сходно воспринимают одни и те же высказывания;
– интенциональность, намерения (регулирующие ход интерпретации):
а) автора речи, более или менее адекватно распознаваемые;
б) самого интерпретатора, сказывающиеся на глубине и завершенности интерпретации; то, как соотносятся намерения интерпретатора с его гипотезами о намерениях автора речи, зависит от личности интерпретатора, на одном полюсе – те, кто легко принимают в качестве законных все возможные намерения автора речи, а на другом – те, кто воспринимают чужую речь сверхкритично и остраненно[5]. Эмпатия состоит в принятии презумпций автора, которые интерпретатор рекон-

-123-
интерпретатор смотрит на вещи “чужими глазами” и готов узаконить любые намерения в чужой речи, приняв намерения автора как аксиому.
Взаимодействие различных видов интерпретации дает понимание – внутренне реализованную “удачную интерпретацию”, не обязательно проявленную внешне, для других людей. Понимание – оценка результата интерпретации или ее хода, воплощенная по-разному в зависимости от личностных характеристик интерпретатора. Так, Я понял, что вы хотите сказать можно перифразировать следующим образом: “Моя интерпретация вашей речи совпадает с вашей интерпретацией вашей собственной речи”, “Моя интерпретация совпадает с замыслом, возможно, неудачно воплощенным в вашей речи” и т.п. Естественно, что языковые аспекты интерпретации не исчерпывают понимания в целом[6].
Всеми этими свойствами обладает интерпретация политического текста, подаваемого средствами массовой информации.
4. «Имплицированная» адресация
Аудитория, адресат является одним из главных действующих лиц в интерпретативном объяснении. Здесь мы подчеркнем, что интерпретатор имеет дело в своем анализе не только и не столько с реальными, сколько с имплицированными, или виртуальными, или «целевыми» адресатами (надеюсь, мой читатель найдет лучший термин).
Причастие имплицированный в составе данного термина имеет то же значение, что и в составе термина имплицированный автор (implied author), предложенного в 1960-е гг. известным американским литературоведом У.Бутом [W. Booth 1961] и означающего «тот комплекс представлений об авторе, которые реальный автор стремится породить у своих читателей, конструируя текст данным, а не каким-либо иным образом».

-124-
Термин имплицированный читатель (implied reader) встречается впервые в знаменитого немецкого литературоведа В.Изера как характеристика «структурирования потенциального значения текстом» и как читательская актуализация этого потенциала по ходу чтения [W.Iser 1978: xi].
Исследуя политический дискурс, интерпретатор имеет в виду именно имплицированных адресатов в связи с тем, какой реакции автор дискурса ожидал и были ли эти ожидания оправданны.
Такой интерпретирующий подход особенно оправдан при исследовании тоталитарного политического дискурса, поскольку, выражаясь словами Умберто Эко, «Законы, определяющие интерпретацию текста, являются законами авторитарного режима, предписывающего индивиду каждое действие, ставя перед адресатом задачи и предоставляя ему средства для решения этих задач» [U. Eco 1979: 52]. То есть, читатели реконструируют – весьма приблизительно – внутренний мир имплицированного автора, тем самым выполняя его предписания.
Подробнее…«Имплицированными адресатами» называется та читательская и/или слушательская аудитория, на которую автор ориентируется своего текста. Интерпретаторы, опираясь только на показания текста, могут только приблизительно реконструировать личностные и социальные (даже языковые) свойства этой аудитории, не надеясь на полное совпадение со свойствами реальной аудитории.
Естественно, что филологический анализ политических текстов опирается только на гипотезы об имплицированных адресатах. В центре такого анализа находятся авторские намерения политиков, а ведь политики и журналисты далеко не всегда искренни. Сопоставив же результат такой интерпретации с характеристиками исторически засвидетельствованных реальных адресатов, мы можем более глубоко проникнуть в атмосферу отдаленной от нас эпохи. Причем, читая, мы, выражаясь словами Дж. Каллера (следовавшего концепции Р. Барта), участвуем в сценическом действии текста, устанавливаем зоны сопротивления и непротивления действиям автора [J. Culler 1975: 259].
Искусство манипулирования сознанием зависит от способности «задеть нужную струну в нужное время» [P. Bayley 1985: 108], то есть, в конечном итоге, от того, насколько политик проникся царством символов, актуальных для его реальной аудитории. Цель политического дискурса – как любого внушения – вызвать в адресатах определенные намерения и установки, мотивировать вполне определенные реакции, в частности, действия. Не в последнюю очередь – дать возможность реальному адресату оправдать ожидания вождя, дорасти до имплицированного идеализированного адресата.
Итак, адресат, имплицируемый политиком, должен быть адекватен реальному адресату. Однако как устанавливается такая адекватность – вопрос открытый.


-125-
5. Параметры политического дискурса в интерпретации
Главная задача политологической филологии – исследование факторов, сказывающихся на интерпретации политического дискурса.
5. 1. Оценочность и агрессивность политического дискурса
Поскольку термины политический и моральный обладают оценочностью[7], в лингвистическом исследовании всегда фигурируют соображения внелингвистические[8].­
Так, когда пытаются охарактеризовать особенности «тоталитаристского»­ дискурса, неизбежно вводят в описание этические термины, например, по Х.Медеру (цит. по [Martnez Albertos 1987: 78]):
– «ораторство»: доминирует декламаторский стиль воззвания,
– пропагандистский триумфализм,
– идеологизация всего, о чем говорится, расширительное употребление понятий, в ущерб логике,
– преувеличенная абстракция и наукообразие,
– повышенная критичность и «пламенность»,
– лозунговость, пристрастие к заклинаниям,
– агитаторский задор,
– превалирование «Сверх-Я»,
– формализм партийности,
– претензия на абсолютную истину.
Эти свойства проявляют полемичность, вообще присущую политическому дискурсу и отличающую его от других видов речи. Эта полемичность сказывается, например, на выборе слов [J.Garca Santos 1987: 91] и представляет собой перенесение военных действий с поля боя на театральные подмостки. Такая сублимация агрессивности заложена (по мнению некоторых социальных психологов) в человеческой природе.
Итак, полемичность политической речи – своеобразная театрализованная агрессия. Направлена полемичность на внушение отрицательного отношения к политическим противникам говорящего, на навязывание (в качестве наиболее естественных и бесспорных) иных ценностей и оценок. Вот почему термины, оцениваемые позитивно сто-

-126-
сронниками одних взглядов, воспринимаются негативно, порой даже как прямое оскорбление, другими (ср. коммунизм, фашизм, демократия)[9].
Этим же объясняется и своеобразная “политическая диглоссия” [Wierzbicka 1995: 190] тоталитарного общества, когда имеется как бы два разных языка – язык официальной пропаганды и обычный. Термины одного языка в рамках другого употреблялись разве что с полярно противоположной оценкой или изгонялись из узуса вообще. Например, про пьяного грязно одетого человека в Москве можно было услышать: «Во, поперся гегемон». Говоря в другом, “аполитичном”, регистре, мы переходим из атмосферы агрессивности в нормальную, неконфронтирующую, ср.: Во, наклюкался.
Выявить оценки, явно или скрыто поданные в политическом дискурсе, можно, анализируя, например, следующие группы высказываний (ср. [Schrotta, Visotschnig 1982: 126]):
– констатации и предписания действовать,
– скрытые высказывания, подаваемые в виде вопросов,
– ответы на избранные вопросы (установив, на какие именно вопросы данный дискурс отвечает, а какие оставляет без ответа);

-127-
Подробнее…– трактовки и описания проблем,
– описание решения проблем, стоящих перед обществом: в позитивных терминах, «конструктивно» («мы должны сделать то-то и то-то») – или негативно («нам не подходит то-то и то-то», «так жить нельзя»),
– формулировки идей, автору представляющихся новаторскими,
– высказывания, подающие общие истины: как результат размышлений, как несомненную данность, «от бога» (God's truth) или как предмет для выявления причин этой данности;
– запросы и требования к представителям власти,
– призывы способствовать тому или иному решению и предложение помощи и т.п.
5.2. Эффективность политического дискурса

Общественное предназначение политического дискурса состоит в том, чтобы внушить адресатам – гражданам сообщества – необходимость «политически правильных» действий и/или оценок. Иначе говоря, цель политического дискурса – не описать (то есть, не референция), а убедить, пробудив в адресате намерения, дать почву для убеждения и побудить к действию [Bayley 1985: 104]. Поэтому эффективность политического дискурса можно определить относительно этой цели.
Речь политика (за некоторыми исключениями) оперирует символами [Rathmayr 1995: 211]. Успех этой речи предопределяется тем, насколько эти символы созвучны массовому сознанию: политик должен уметь затронуть нужную струну в этом сознании; высказывания политика должны укладываться во «вселенную» мнений и оценок (то есть, во все множество внутренних миров) его адресатов, «потребителей» политического дискурса.
Далеко не всегда такое внушение выглядит как аргументация: пытаясь привлечь слушателей на свою сторону, не всегда прибегают к логически связным аргументам. Иногда достаточно просто дать понять, что позиция, в пользу которой выступает пропонент, лежит в интересах адресата. Защищая эти интересы, можно еще воздействовать на эмоции, играть на чувстве долга, на других моральных установках. (Впрочем, все это может так и не найти отзыва в душе недостаточно подготовленного интерпретатора.) Еще более хитрый ход – когда, выдвигая доводы в присутствии кого-либо, вовсе не рассчитывают прямолинейно воздействовать на чье-либо сознание, а просто размышляют вслух при свидетелях (тогда имплицированный адресат не совпадает со сценическим); или, скажем, выдвигая доводы в пользу того или иного положения, пытаются – от противного – убедить в том, что совершенно противоположно тезису, и т.п.
Любой дискурс, не только политический, по своему характеру направленный на внушение, учитывает систему взглядов потенциального

-128-
Подробнее…интерпретатора с целью модифицировать намерения, мнения и мотивировку действий аудитории. Как в свое время отмечал А.Шопенгауэр, искусство убеждения состоит в умелом использовании едва заметно соприкасающихся понятий человека[10]. Именно благодаря этому и совершаются переходы от одних убеждений к другим, иногда вопреки ожиданиям самого говорящего [Schopenhauer 1819/73, с.58].
Успех внушения зависит, как минимум, от установок по отношению к пропоненту, к сообщению в речи как таковому и к референтному объекту [Morik 1982, с.44]. Первый вид установок характеризует степень доверчивости, симпатии к пропоненту, а завоевание выгодных позиций в этой области зависит от искусства говорящего и от характера реципиента (ср. патологическую доверчивость на одном полюсе и патологическую подозрительность на другом). Изменить установки адресата в нужную сторону можно, в частности, и удачно скомпоновав свою речь, поместив защищаемое положение в нужное место дискурса. Только создав у адресата ощущение добровольного приятия чужого мнения, заинтересованности,­ актуальности, истинности и удовлетворенности, оратор может добиться успеха в этом внушении [Grc 1985, с.16].
Люди всегда чего-то ожидают от речи своих собеседников, что сказывается на принятии или отклонении внушаемых точек зрения. Речевое поведение, нарушающее нормативные ожидания уместных видов поведения, может уменьшить эффективность воздействия (если неожиданность неприятна для реципиента) или резко увеличить ее – когда для адресата неожиданно происходит нечто более приятное, чем ожидается в норме.
Различаются ситуации с пассивным восприятием, с активным участием и с сопротивлением внушению со стороны адресата.
При пассивном восприятии внушения адресаты ожидают, что уровень опасений, глубина затрагиваемых мнений и интенсивность речевого внушения будут соответствовать норме. Лица, пользующиеся большим доверием, могут тогда обойтись и малоинтенсивными средствами, резервируя более сильные средства только на случай, когда нужно ускорить воздействие. Остальным же пропонентам показаны средства только малой интенсивности. Кроме того, от мужчин обычно ожидают более интенсивных средств, а от женщин – малоинтенсивных. Нарушения этой нормы – речевая вялость мужчин и неадекватная грубость и прямолинейность женщин, – шокируя аудиторию, снижают эффект воздействия. А страх, вызываемый сообщением о том, что неприятие внушаемого тезиса приведет к опасным для адресата последствиям, часто способствует большей восприимчивости Подробнее…к раз-

-129-
личным степеням интенсивности воздействия: наибольшая восприимчивость тогда бывает к малоинтенсивным средствам, а наименьшая – к высокоинтенсивным. Причем малоинтенсивная атака более эффективна для преодоления сопротивления внушению, к которому прибегают после поддерживающей, опровергающей или смешанной предподготовки.
В ситуации с активным восприятием внушения реципиент как бы помогает убедить себя, особенно если он надеется, что все происходит в его интересах. Наблюдается прямое соотношение между интенсивностью используемых речевых средств в активно осуществляемой атаке и преодолением сопротивления, являющегося результатом поддерживающей, опровергающей или смешанной предподготовки.
Когда же адресат активно сопротивляется внушению, имеем большое разнообразие случаев. Если имела место предварительная обработка, «внушительность» основной атаки обратно пропорциональна эффективности подготавливающих высказываний. Опровергающие предварительные действия исподволь предупреждают адресата о природе предстоящих атак. Поэтому, если атакующие высказывания не нарушают ожиданий, созданных опровергающим предварительным действием, сопротивляемость внушению бывает максимальной. Если же языковые свойства атакующих высказываний нарушают ожидания, выработанные в результате «опровергательной подготовки» (либо в позитивную, либо в негативную сторону), сопротивляемость уменьшается.
Когда адресату предъявляют более одного довода в пользу одного и того же тезиса, оправданность или неоправданность ожиданий при первом доводе воздействует на принятие второго довода. Поэтому, если речевые ожидания нарушены позитивно в результате первого довода, то этот довод становится внушительным, но изменение отношения к исходной позиции происходит только после предъявления последующих доводов, поддерживающих все ту же позицию, направленную против сложившейся установки. Когда же речевые ожидания в результате первого довода нарушены в отрицательную сторону, этот довод внушительным не бывает, но зато адресат более склонен поверить аргументам из последующей речи, аргументирующей в пользу того же тезиса, направленного против сложившейся установки[11].


-130-
Подробнее…5.3. Отстаивание точки зрения в политическом дискурсе
Итак, политический дискурс, чтобы быть эффективным, должен строиться в соответствии с определенными требованиями военных действий. Выступающие обычно предполагают, что адресат знает, к какому лагерю относится, какую роль играет, в чем эта роль состоит и – не в последнюю очередь – за какое положение выступает («аффирмация») и против какого положения и какой партии или какого мнения («негация»), ср. [Grnert, Kalivoda 1983: 75]. Принадлежность к определенной партии заставляет говорящего
– с самого начала указать конкретный повод для выступления, мотив «я говорю не потому, что мне хочется поговорить, а потому, что так надо»;
– подчеркнуть “репрезентативность” своего выступления, указав, от лица какой партии, фракции или группировки высказывается данное мнение, – мотив «нас много»; поскольку коллективное действие более зрелищно, чем отдельное выступление, часто предусматриваются поддерживающие действия со стороны единомышленников;
– избегать проявления личностных мотивов и намерений, тогда подчеркивается социальная значимость и ответственность, социальная ангажированность выступления – мотив «я представляю интересы всего общества в целом» (ср. [Volmert 1989: 23]).
Как и действия на поле боя, политический дискурс нацелен на уничтожение «боевой мощи» противника – вооружения (то есть мнений и аргументов) и личного состава (дискредитация личности оппонента).

Одним из средств уничтожения в политическом дебате является высмеивание. Смех вообще, по мнению многих теоретиков (напр., А.Бергсона), проявляет неосознанное желание унизить противника, а тем самым откорректировать его поведение. Такая направленность осознанно эксплуатировалась в политических дебатах еще со времен Римской империи. Об этом свидетельствуют обличительные речи Цицерона, в которых высмеиваются даже интимные характеристики противника, вообще говоря, не имеющие прямого отношения к политике. По [Corbeill 1996: 4], оратор «входит в сговор» со слушателем, стремясь исключить из игры своего политического оппонента как не заслуживающего никакого положительного внимания. Много поучительных примеров такого способа уничтожить противника находим мы у В.И.Ленина.
Поскольку высмеивание находится на грани этически допустимого, можно предположить, что в наибольшей степени оскорбительный юмор воспринимается обществом как уместный только в самый критический период; а в «нормальные» периоды такой жанр вряд ли допустим.
В более же мягкой форме исключают противника из игры, когда говорят не о личности (аргументируя ad hominem), а об ошибочных

-131-
взглядах, «антинаучных» или несостоятельных. Так, во времена СССР говорили о «патологическом антикоммунизме», «научной несостоятельности»,­ «фальсификации фактов», «игнорировании исторических процессов» и т.п., см. [Bruchis 1988: 309]).
Еще мягче выражались, когда говорили, что «товарищ не понял» (скажем, недооценил преимущества социализма перед капитализмом и т.п.) – своеобразно смягченная оценка не очень высокого интеллекта противника. В академическом, не политическом дискурсе чаще в таких случаях говорят о том, что нечто у данного автора «непонятно» или «непонятно, что некто хотел сказать»: в этом саркастичном обороте вину как бы берет на себя интерпретатор. Еще больший эвфемизм граничит с искренностью – когда говорят: «Я действительно не понимаю...»
Отстранив таким образом оппонента от равноправного участия в обсуждении вопросов, оратор остается один на один со слушателем; при определенных режимах свободный обмен мнениями не предполагается, и политический дискурс не нацелен на диалог, см. [Morawski 1988: 11].

* * *

Итак, понимание политического дискурса предполагает знание языковых приемов, фона, ожиданий автора и аудитории, скрытых мотивов, сюжетных схем и излюбленных логических переходов, бытующих в конкретную эпоху. Исследованием этих аспектов дискурса и занимается политологическое литературоведение.


Подробнее…Литература
Винокур Г.О. 1941 – О задачах истории языка // Уч. зап. Московского гор. пед. ин-та, каф. русского языка. – М., 1941. Т.5. Вып.1. С.. Переп. // Винокур Г.О. Избранные работы по русскому языку. – М., 1959.С.207-226.
Волошинов В.Н. 1929 – Марксизм и философия языка: Основные проблемы социологического метода в науке о языке. – Л., 1929.
Гловинская М.Б. 1989 – Семантика, прагматика и стилистика видо-временных форм // Грамматические исследования: Функционально-стилистический аспект: Суперсегментная фонетика; Морфологическая семантика. – М., 1989. С.74-146.
Ильин М.В. 1997 – Слова и смыслы: Опыт описания ключевых политических понятий. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 1997.
Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. 1992/97 – Толковый словарь русского языка. – 4-е изд., доп. М., 1997.
Ast F. 1808 – Grundriss der Philologie. – Landshut, 1808.
Badaloni N. 1984 – Politica, persuasione, decisione // Linguaggio, persuasione, verit. – Padova: Cedam (Milani), 1984. P.3-18.
Bayley P. 1985 – Live oratory in the television age: The language of formal speeches // G. Ragazzini, D.R.B.P. Miller eds. Campaign language: Language, image, myth in the U.S. presidential elections 1984. – Bologna: Cooperativa Libraria Universitaria Editrice Bologna, 1985. P.77-174.
Bell V. 1995 – Negotiation in the workplace: The view from a political linguist // A. Firth ed. The discourse of negotiation: Studies of language in the workplace. – Oxford etc.: Pergamon, 1995. P.41-58.

-132-
Booth W.C. 1961 – The rhetoric of fiction. – Chicago: U. of Chicago Press, 1961.
Bruchis M. 1988 – The USSR: Language and realities: Nations, leaders, and scholars. – N.Y.: Columbia University Press, 1988.
Corbeill A. 1996 – Controlling laughter: Political humor in the late Roman republic. – Princeton; N.J.: Princeton University Press, 1996.
Coseriu E. 1987 – Lenguaje y poltica // M. Alvar ed. El lenguaje poltico. – Madrid: Fundacin Friedrich Ebert, Instituto de Cooperacin Iberoamericana, 1987. P.9-31.
Culler J. 1975 – Structuralist poetics: Structuralism, linguistics and the study of literature. – L.; Henley: Routledge & Kegan Paul, 1975.
Duez D. 1982 – Silent and non-silent pauses in three speech styles // Language and Society, 1982, vol.25, № 1. P.11-28.
Eco U. 1979 – The role of the reader: Explorations in the semiotics of texts. – Bloomington; L.: Indiana UP, 1979.
Finke P. 1984 – Konstruktive Selbstthematisierung: Eine metatheoretische Studie zur Linguistik und Literaturwissenschaft // Analytische Literaturwissenschaft. – Braunschweig; Wiesbaden, 1984. S.9-40.
Garca Santos J.F. 1987 – El lenguaje poltico: En la Secunda Republica y en la Democracia // M. Alvar ed. El lenguaje poltico. – Madrid: Fundacin Friedrich Ebert, Instituto de Cooperacin Iberoamericana, 1987. P.89-122.
Grc J. 1985 – Persuzia: Oplyvkovanie loveka lovekom. – Brno: Osveta, 1985.
Grnert H., Kalivoda G. 1983 – Politisches Sprechen als oppositiver Diskurs: Analyse rhetorisch-argumentativer Strukturen im parlamentarischen Sprachgebrauch // E.W. Hess-Lttich ed. Textproduktion und Textrezeption. – Tbingen: Narr, 1983. S.73-79.
Guilhaumou J. 1989 – La langue politique et la rvolution franaise: De l'vnement la raison linguistique. – P.: Mridiens Klincksieck, 1989.
Hirsch E.D. Jr. 1967 – Validity in interpretation. – N.Haven; L.: Yale UP, 1967.
Iser W. 1978 – The implied reader. – Baltimore; L.: Johns Hopkins UP, 1978.
Januschek F. ed. 1985 – Politische Sprachwissenschaft: Zur Analyse von Sprache als kultureller Praxis. – Opladen: Westdeutscher Verlag, 1985.
Martnez Albertos J.-L. 1987 – El lenguaje de los polticos como vicio de la lengua periodstica // M. Alvar ed. El lenguaje poltico. – Madrid: Fundacin Friedrich Ebert, Instituto de Cooperacin Iberoamericana, 1987. P.71-87.
Miles L. 1995 – Preface // C. Schffner, A.L. Wenden eds. Language and peace. – Aldershot etc.: Dartmouth, 1995. P.ix-x.
Morawski L. 1988 – Argumentacje, racjonalno prawa i postpowanie dowodowe. – Toru: Universytet Mikoaja Kopernika, 1988.
Morik K. 1982 – berzeugungssysteme der Knstlichen Intelligenz: Validierung vor dem Hintergrund linguistischer Theorien ber implizite usserungen. – Tbingen: Niemeyer, 1982.
Pocock J. 1987 – The concept of a language and the mtier d'historien: Some considerations on practice // A. Pagden ed. The languages of political theory in early – modern Europe. – Cambr. etc.: Cambr. University Press, 1987. P.19-38.
Rathmayr R. 1995 – Neue Elemente im russischen politischen Diskurs seit Gorbatschow // R. Wodak, F.P. Kirsch eds. Totalitre Sprache – langue de bois – language of dictatorship. – Wien: Passagen, 1995. S.195-214.
Schopenhauer A. 1819/73 – Die Welt als Wille und Vorstellung: 1.Bd. Vier Bcher, nebst einem Anhange, der die Kritik der Kantischen Philosophie enthlt. 4.Aufl. // A.Schopenhauer's smtliche Werke /Hrsgn. v. Julius Frauenstdt. 2. Aufl: Neue Ausgabe. Bd.2. – Leipzig: Brockhaus, 1891.
Schrotta S., Visotschnig E. 1982 – Neue Wege zur Verstndigung: Der machtfreie Raum. – Wien; Hamburg: Zsolnay, 1982.
Spitzer L. 1928 – Stilstudien: II. Stilsprachen. – Mnchen, 1928.
Todorov T. 1991 – Les morales de l'historique. – P.: Grasset, 1991.
Volmert J. 1989 – Politikrede als kommunikatives Handlungsspiel: Ein integriertes Modell zur semantisch-pragmatischen Beschreibung ffentlicher Rede. – Mnchen: Fink, 1989.
Wierzbicka A. 1995 – Dictionaries and ideologies: Three examples from Eastern Europe // B.B. Kachru, H. Kahane eds. Cultures, ideologies, and the dictionary: Studies in honor of Ladislav Zgusta. – Tbingen: Niemeyer, 1995. P.181-195.

-133-
Контрольные вопросы
1. Чем отличается текст от дискурса?
2. Сформулируйте главное положение интерпретационизма. Чем интерпретационизм отличается от других подходов к значению текста?
3. Какие дисциплины изучают политологический дискурс?
4. Каковы задачи политологической филологии, политологического литературоведения и политологической лингвистики?
5. Что такое интерпретация текста?
6. Чем интерпретация отличается от понимания?
7. Чем реальный адресат отличается от имплицированного?
8. Назовите наиболее типичные характеристики тоталитаристского дискурса.
9. В чем сходство между полемикой и агрессией? Чем они различаются?
10. Какие типы высказываний, в первую очередь, позволяют выявить оценки, скрытые в дискурсе?
11. Как политики добиваются эффективности своей речи?
12. Каковы стратегии политического внушения при пассивном восприятии дискурса?
13. Каковы стратегии политического внушения при активном восприятии дискурса?
14. Чем выступление «от лица партии» отличается от дискурса, обладающего исключительно личностной мотивацией?
15. Как отстранить противника от равноправного участия в политической – или любой другой – дискуссии?

Примечания
[1] Термин «политический язык», по [J.Guilhaumou 1989: 10], начал широко употребляться с 1789 г., под влиянием книги Sieys «Qu'est-ce que le Tiers Etat?», первоначально в следующем узком смысле: политический дискурс, направленный на уничтожение привилегий.
[2] Так, речь политика в интервью содержит в два раза больше значимых пауз, чем интервью других людей [D.Duez 1982: 11]; эти паузы у политиков к тому же более длительны, что позволяет сравнить такие интервью со сценической речью.
[3] Подробнее о факторе субъективности в конце 20 в. см. мой обзор: Личность, индивидуальность и субъективность в языке и речи // "Я", "субъект", "индивид" в парадигмах современного языкознания. М.: ИНИОН РАН, 1992. С.9-34.
[4] О таких стратегиях более подробно см. мою более раннюю публикацию: Стратегии достижения взаимопонимания в неконфронтирующем диалоге // Возможности и перспективы развития международного общения, углублени взаимопонимания: Вып.2. Пути к пониманию. М.: Внешторгизат, 1989. С.7-10.
[5] В работе [Гловинская 1989, с.136] выделяются три типа интерпретаторов, пересказывающих содержание книги, фильма и т.п.: 1) в роли знакомого с текстом наблюдателя, но не слушающего, тогда события излагаются как факты прошлого; 2) отождествляющий себя со слушающим; события излагаются либо как факты настоящего (говорящий-интерпретатор и слушающий как бы одновременно знакомятся с данным произведением в момент речи), либо как факты будущего (говорящий-интерпретатор как бы встает на точку зрения слушающего – читателя или зрителя, который будет воспринимать данное произведения); 3) говорящий-автор и говорящий-интерпретатор, совпадающие в одном лице – в сценических ремарках, заголовках и т.п.
[6] Более подробный очерк современного интерпретационизма с библиографией см. в следующих моих работах: Основы теории интерпретации и ее приложения в вычислительной лингвистике. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1985; Специальные теории интерпретации в вычислительной лингвистике. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1988; Интерпретация, понимание и лингвистические аспекты их моделирования на ЭВМ. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1989; Доминирующие лингвистические теории в конце XX века // Язык и наука конца 20 века. М.: Институт языкознания РАН, 1995. С.239-320; Интерпретация как инструмент и как объект лингвистики //Вопросы филологии. М., 1999. № 2. С.5-13. О модульности понимания см. также в моей статье Понимание как интерпретирующая деятельность // Вопросы языкознания, 1983. № 6. С.58-67 и в соответствующих статьях коллективного труда: Краткий словарь когнитивных терминов / Кубрякова Е.С., Демьянков В.З., Панкрац Ю.Г., Лузина Л.Г. – М.: Филол. ф-т МГУ им. М.В.Ломоносова, 1996.
[7] Т.Тодоров [T.Todorov 1991: 7-14] указывает, что приблизительно в 1789 г. произошло следующее изменение терминологии: вместо традиционного выражения «моральные и политические науки» (sciences morales et politiques) теперь говорят о «социальных науках» и о «науках о человеке» (sciences humaines); первым в этом был Кондорсе, теоретик новой концепции государства, а затем, через О.Комта, термины эти вошли в широкое употребление.
[8] Недаром некоторые исследователи (напр., [Pocock 1987: 19]) полагают, что история политической мысли – это история политического дискурса, то есть, изменение речевых актов (устных или письменных), выполненных в рамках определенных конвенций, и изменение условий допустимости этих речевых актов.
[9] В критические периоды истории по уничижительному употреблению оскорбительных именований можно иногда однозначно опознать партийную принадлежность говорящего. Так, во время Испанской республики 1932 г. коммунисты в пейоративном значении употребляли именования anarco-burgus «анархо-буржуазный», anarcofascista «анархофашист», socialfascista «социал-фашист»; представители левого крыла рабочего движения – burgus «буржуазный», cochino burgus «буржуазная свинья», seorito «господинчик», seorito de cabaret «кабаретный господинчик», fascista «фашист», hombre feliz «блаженный»; фашисты называли коммунистов parsitos «паразиты», convidados «приглашенные», semioseoritos «полугосподинчики», znganos «трутни», znganos de casino «трутни из казино»; левое республиканское крыло именовало антиреспубликанцев caverncolas «дремучие», cavernario «пещерные люди», trogloditas «троглодиты», paleopolticos «палеополитики»; rupestres «растущие на скалах», cuaternarios «конокрады», prehistricos «доисторические», rhinceros «бегемоты», ursus «медведи», macacus «макаки», mamts «мамонты», retrgrados «ретрограды», reaccionarios «реакционеры», obscurantistas «обскурантисты», neos «нео», trabucaires «мушкетеры», fanticos «фанатики», cerriles «дикие», antpodas «антиподы», carcundas «мракобесища», raza latina «латинская раса», chacales «шакалы», bestias «бестии», alimaas «вредные звери», sapos «жабы», monas epilpticas «обезьяны-эпилептики»; а те отвечали им: taberncolas «трактирщики», enchufistas «проныры», social enchufistas «социал-проныры», petroleros «поджигатели», pistoleros «головорезы», incendiarios «поджигатели», sectarios «сектанты», aventureros «авантюристы», canes «злодеи (Каины)», ambiciosos «честолюбцы», ladrones «воры», asesinos «убийцы», criminales «преступники», reptiles «рептилии», serpientes «змеи», crustceos «ракообразные» [Garca Santos 1987: 121-122]. Как видим, левые республиканцы любили обзывать антиреспубликанцев именами диких, «грубых» (неуклюжих или злых) замшелых животных; а антиреспубликанцы часто именовали левых республиканцев ползающими животными и преступниками-террористами.
[10] Демонстрации такого соприкосновения понятий, наиболее часто встречаемых в политическом дискурсе, посвящена замечательная книга [М.В.Ильин 1997].
[11] Подробнее см. [Grc 1985]. См. также мои работы: Конвенции, правила и стратегии общения: (Интерпретирующий подход к аргументации) // ИАНСЛЯ, 1982. Т.41. № 4. С.327-337; Аргументирующий дискурс в общении: (По материалам зарубежной лингвистики) // Речевое общение: Проблемы и перспективы. М.: ИНИОН, 1983. С.114-131; Коммуникативное воздействие на структуру сознания // Роль языка в структурировании сознания. М.: Институт философии АН СССР, 1984. – Ч.1. – С.138-161; Эффективность аргументации как речевого воздействия // Проблемы эффективности речевой коммуникации. М.: ИНИОН АН СССР, 1989. С.13-40.


Категории: Мои цитаты и афоризмы, ЭТО ВАЖНО, TERM "P", Naruto
Lumona 18:56:01
Запись только для меня.
среда, 22 ноября 2017 г.
Lumona 18:47:11
Запись только для меня.
Lumona 15:13:07
Запись только для меня.
Lumona 01:52:55
Запись только для меня.
вторник, 21 ноября 2017 г.